Национальная система политической экономии-стр.17

Говорить о протекционизме стало считаться дурным тоном, что распространилось в последнем десятилетии XX века и на Россию, вышедшую из затянувшегося почти на три четверти века социалистического эксперимента и озадаченную, помимо всего прочего, вопросом о вступлении в сменившую ГАТТ Всемирную торговую организацию. Однако известный бельгийский экономист-компаративист П. Бэрош (1930-1999) в своем взвешенном исследовании зависимости экономического роста от внешнеторговой политики — монография «Мифы и парадоксы экономической истории» (в английском переводе — «Экономическая теория и всемирная история», 1993 год) — по сути, повторил старые выводы Листа, Менделеева и Витте: нет смысла возводить в абсолют ни фритредерство, ни протекционизм. То и другое может быть хорошо либо плохо в зависимости от условий времени и места и от состояния уровня промышленного развития страны относительно других стран. Темпы экономического роста развитых стран Запада в 1950-е-1960-е годы были замечательно высоки, но в отсталых странах третьего мира индустриализация была заторможена наплывом промышленного импорта, а быстрее всего в тот период прогрессировала Япония (рост подушевого ВВП с 1950-го по 1990 год в 9,25 раза), проводившая политику утонченного «воспитательного протекционизма». Та самая Япония, неудачная война с которой обескуражила Россию сто лет назад, но позволила Витте проявить дипломатическое искусство и получить графский титул за заключение Портсмутского мира в 1905 году.

В основе японского «экономического чуда» лежала политика созданного в 1949 году министерства внешней торговли и промышленности (МВ'ГП): под государственное покровительство были взяты «молодые» отрасли промышленности (infant industries); его лишались «зрелые» отрасли, достигшие конкурентоспособности на мировых рынках; в иной форме получали поддержку отрасли, «заходящие» вследствие структурных перестроек и подлежащие сокращению в объемах производства.